Джаз клуб "Все звезды".

. 9 “All Stars Club”. Клуб на Беговой. Продолжение пьесы.


The Cootton Club’s ‘jungle style’ revues
increase Duke Ellington’ growing international fame.
His quiet, atmospheric ‘Mood Indigo’ is particular success.


«Коттон-клаб», конечно, здесь не причем. Историческая краткая справка о нем дана лишь в качестве эпиграфа. Наш рассказ пойдет о московском клубе «Все звезды», созданным Олегом Черняховым еще в девяностых годах недалеко от Триумфальной арки в конце Кутузовского проспекта.
Слякотная весна. Под ногами снежная жижа. Март или апрель… Неудачников этим вечером выступает в клубе у Черняхова со своим квинтетом. Аранжировал по случаю программу из композиций Майлса Дэвиса: “Blue and Green”, “Solar”, “Dik” (на гармонию Sweet Georgia Brown), “All blues”, “So What?”, “Fore”, “Freddy Freeloader”, “Tune up». Состав ансамбля: Валентин Черепашкин – труба, Виталий Вольфензон – сопрано и тенор саксофоны, Аветис Цимбалян – электробас («палка»), Юлий Веткин – ударные и руководитель - на рояле. Народу в длинном как кишка зале полуподвала набралось предостаточно, несмотря на слякотную мерзость с дождем и мокрым снегом.
Ранее Ереме случалось выступить в этом клубе в составе трио с певицей, но тогда цвел и благоухал май. Когда, закончив концерт, вышли на улицу, было еще светло, несмотря на относительно поздний час – «полонез Огинского» (половина одиннадцатого).
Сценка крохотная, – не повернуться – большую часть занимает рояль. Хоть и импортный, но с гадкой особенностью – струны плохо глушатся по всему диапазону, строй не держат, западают отдельные клавиши, а весь верхний регистр звучит слабее нижнего, отчего приходится долбить до боли в пальцах, но эффекта мало. Неудачников всегда ожидал от роялей и пианинок в клубах подобного коварства – хороший инструмент редкость – и ожидания всегда оправдывались. Вдобавок крышка, будучи особо устроена, в момент ярой игры имела свойство падать на руки, закрывая клавиатуру и внося замешательство в импровизационный процесс.
Программа включала 12 пьес, делясь на два отделения, по шесть в каждом. Наконец, взлабнули! Духовики, уткнувшись в ноты, задудели. Барабанщик играл от волнения мощно как в биг-бенде, давя коллег пушечными выстрелами «сбивок» большого барабана и оглушительно-ослепительными акцентами тарелок. Бас, разумеется, не слышно, как не озвучивали. «Творить» в подобной тесноте и шуме некомфортно.
Всякое выступление в очередном клубе со своей, мягко говоря, специфической акустикой (то есть никакой) всегда походило на «бег с препятствиями» как у легкоатлетов. Причем часть «препятствий» замечалась лишь в процессе игры – на репетиции создавалось обманчивое впечатление, что «ничего». Подлянка обычно поджидала в самом неожиданном месте. «Фонящий» микрофон – лишь цветочки!
Что касается исполнителей (о барабанщике упомянули), то здесь тоже есть некоторые проблемы. Басист, несмотря на бесконечные просьбы и пожелания, никак не хотел совпадать в долях с барабанщиком. Вдобавок играл такую невнятную «линию» (Walking bass), что если, не дай Бог, «вылетишь», - собьешься с «квадрата» - то вернуться очень проблематично, потому что по басу трудно понять, какая гармония в данный момент (никогда на первой доле такта не услышишь основной тон). Саксофонист, в отличие от скупого на количество нот трубача, играет подолгу и бурно, что, нарушая все нормы восприятия, делалось «достачей» (Когда, наконец, закончит?) Манерой игры он напоминал Джо Хендерсона: одной ногой в традиции, другой – в авангарде. В связи с длинными соло саксофониста, пьесы получались достаточно протяженными. Первое отделение («заезд») длилось не меньше часа. Наконец, долгожданный антракт. Музыканты вышли в фойе, где курящие Неудачников, Веткин и Черепашкин задымили: первый – трубкой, второй и третий – сигаретами. Вольфензон и Цимбалян, свободные от порочной наклонности, прохаживались в клубах дыма. Трубач, склонный к рассказыванию скабрезных анекдотов и такого же сорта историй, начал с двустишия: - По Крылову! «Ворона и лисица». Вариант басни.

«Не боись кусочек сыра,
Уронить в очко сортира.
Бог пошлет другой кусочек,
Так что не печалься очень».

Улыбнулись, а Черепашкин, обрадованный положительной реакцией, запел под Утесова:

«Се-э-экс, тебе не хочется покоя,
Се-эк-су не прикажешь долго быть.
Се-экс, как хорошо, что ты со мною!
Спасибо сексу, что он умеет так любить».

Слушатели снова улыбнулись, вдохновив балагура на новые шутки, но его опередил барабанщик:

«Не пойду сегодня в школу,
Лучше выпью кока-колу»!

Трубач снова выпалил незамедлительно:

- Объявление: «Пиздагогический институт объявляет набор на гинекологическое отделение».

- Пошли, продолжим, - позвал Неудачников, не давая красноречию коллег разгореться до излишне болезненных форм, но Черепашкин успел и еще высказаться по пути:
- Сексот и сексотка, то есть секс-сотрудница или – секретарша-проститутка!

В веселом настроении начали второе отделение. Публика, успела хорошо выпить и закусить, потому встретила с еще большим энтузиазмом. В конце программы пришлось даже бисировать, и отделение затянулось на полтора часа. Получив скромные гонорары, стали расходиться. Саксофонист предложил Неудачникову подвезти его – оказалось, по пути, - Ерема быстро оказался дома и сразу по обыкновению включил телевизор. Шло «ток-шоу», и ведущий предложил очередной гостье: «Сажи Умалатова, при… сажи… вайтесь!» Но тут развлекаловка внезапно прервалась экстренным сообщением: «Сегодня вечером застрелен в собственном подъезде Влад Листьев».
«Ай, какие дела творятся! Пока мы там долбили, тут человек убили (в рифму)…»

В следующий раз выступали тем же составом, но с новой программой в клубе на Беговой у гостеприимного Эдика Опельмана. Ерема, совсем обнаглев, решил назвать свой коллектив «Новыми посланниками джаза (“New Jazz Messengers”), составив программу из пьес ансамбля Артёма Блейкмана, и включив в нее такие хиты, как “I remember Clifford”, “Are you real?”, “Alone come Betty”, “Moaning”, “Whisper not”, и другие не менее известные опусы Бобби Тиммонса и Бени Голсона. Выступление в целом прошло успешно, но с полагающейся исполнительской «лажей» (переход не на ту «цифру», неодновременное вступление, не те ноты, киксы и прочие несовершенства). По окончании концерта Неудачников спросил усталого и потного Черепашкина:
- Почему пьесу памяти Ли Моргова играл как-то поспешно, ноты не дотягивал? Это же любимая пьеса многих трубачей.
- Чтобы ее играть распевно и красивым звуком, надо заниматься, - ответил Черепашкин, затянувшись сигаретой, - а у меня «дыхалки» не хватает. Заниматься нету времени, да и легкие не тянут – слабые. И курить не могу бросить…
Неудачников, не будучи духовиком, ранее не понимал многих проблем коллег. Теперь Черепашкин открыл ему глаза.

«Новые посланники джаза» просуществовали недолго, не произведя своим появлением сенсации и не сделав приличной записи, так как ни одно выступление не обходилось без накладок. Ерема к тому же в отличие от усердных и костных профессионалов не любил долго играть одно и тоже и стремился чаще менять репертуар, помня известный армейский анекдот про солдата-педика:

«Товарищ старшина, когда будем менять портянки»?
«Надоел. Иди на хуй»!
« Все только обещаете…»

Ерема менял «портянки» так часто, что вызывал нарекания коллег: «Мы еще то не выучили, не выгрались как следует, а он новое понаписал!» Критика частично справедливая, но Ерема считал, что профессионал должен быстро осваивать свежий материал, на что ему снова отвечали: «Штатники обкатывают программу в длительных турне, затем пишут диск, и потом снова катают». Но Неудачников, понимая здравость подобных суждений, был неисправим и приносил на репетиции все новое и новое. Поговорка «Дурная голова рукам покоя не дает» как раз про него. «Вот, наверное, и Моцарта Сальери ненавидел за то, что тот писал быстро, хорошо и много», - успокаивал себя Ерема, зная за собой порок – невозможность остановиться и отсутствие чувства меры – как в выпивке, так и в музыке. Легче совсем «завязать», чем ограничиваться разумными пределами.

* * *