Джаз-бар "Мейерхольд".

ГЛ. 7 Джаз-бар «Мейерхольд». Чтение пьесы продолжается.

Джаз-бар расположен на площади, где стоит истукан, памятник поэту-бунтарю Маньяковскому. Но не на самой площади, а в предбаннике концертного зала имени Чайковского. Входите и сразу – налево. Ныряете в подвал. Там и находится бар. Уговорил хозяев допустить к себе джаз и назваться «джаз-баром» неутомимый Эдик Опельман. Правда, всего лишь раз в неделю, но и это достижение. Предложил Эдик и оригинальную форму концертов: целый месяц работает постоянная ритм-секция, а солисты каждый раз приглашаются разные, то есть по формуле 3+1. Открыло первый сезон трио Неудачникова: лидер – на рояле, басист Кольчугин, барабанщик Дебрин. Играли по четвергам в три «заезда». Два первых отделения - концертная программа, а третье – «джем» для всех, кто забредет на огонек. Первым выступил с трио в качестве солиста некий молодой гитарист, недавно объявившийся в Москве, родом из Уфы, с простой русской фамилией, которая забылась. Он играл, как и большинство джазменов нового поколения, полнейшую «отсебятину», хотя и по гармонии, - быстро, долго и без пауз. Это у Еремы вызывало внутренний протест, но он терпел, понимая, что от призыва «играй фирменно» солист манеру не изменит – для этого требовались годы предварительных занятий. Да и сослаться в качестве примера в отечестве теперь не на кого: ветеран, Огородный артист Кузнечиков, тоже импровизировал «по-дворовому» в стиле «подворотни»; более-менее играющий ближе к истине Громилов далеко, на родине принца Гамлета; а из молодежи ровным счетом никого – все «самопальщики», играют, как Бог на душу положит. А если не положит? Но не будем расстраиваться, едва начав рассказ… Следующим солистом пригласили Гараськина, который в свое время, прикинувшись представителем нехорошей нации, слинял, как и многие, в Емерику и там даже некоторое время сотрудничал с оркестром самого Глюка Блюмингтона, правда, после кончины последнего. Но в связи с тем, что коллектив целиком состоял из черных, ему вскоре предложили «не быть белой вороной» и расторгли контракт. Помотавшись по свету, пожив даже в Парижске, Гараськин после преображения «Империи зла» в «Империю джаза» вернулся на родину, мало внешне изменившись и почти не постарев, несмотря на свои шестьдесят. Когда жил в России в младые годы поклонялся всему «емерихамскому», играя как штатник, чем и завоевал признание. Ныне, следуя моде и примеру знаменитого Вэйна Швонтера, стал пускаться во все тяжкие, изменив мэйнстриму и играя всяческую лабуду. Но от приобретенного некогда умения трудно избавиться, поэтому при желании мог играть вполне понятно и традиционно, что и требовалось в «Мейерхольде».
Сделаем небольшое отступление в перечислении солистов и вкратце опишем само помещение. Посадочных мест не так чтобы много, но достаточно. Имеется и как бы второй этаж – лесенка ведет на балкон, расположенный по всему периметру. И там сидит публика. Сцены нет, и ансамбль располагается вокруг рояля, стоящего в центре зала. Стены каменные, как и потолок, подпираемый толстыми тоже каменными колоннами. Короче – каменный мешок, с гнуснейшей акустикой. Звук в момент игры отражается от голых стен, образуя эхо и создавая полную звуковую кашу. Вот если бы стены обили тканью, то совсем другое дело – тогда бы звучало как в студии звукозаписи. В общем, условия не самые лучшие для исполнения музыки толстых. К тому же рояль, хоть и импортный, оказался коварным. Мало того, что западали некоторые клавиши, так еще и весь верхний регистр не глушился демпферами, а гудел все время, но звучал тише среднего и нижнего регистров... Давно Неудачников не испытывал таких физических и моральных страданий, борясь с гадким инструментом. Известно, что, когда в момент игры думаешь не о музыке, а том, как бы нажать незападающую клавишу, то гениально никак не получается. В верхнем регистре приходится колотить до поломки ногтей, но все равно не слышно, и даже микрофон не помогает. Не слышно и контрабаса, который электрифицирован, имеет усилитель и колонку, но, несмотря на это, издает сплошной кашеобразный гул. Ни одной ноты не разобрать! Когда вступает барабанщик – норовит играть палками, не любя щетки, - то создается эффект как в бане, когда на паркетный пол роняют тазы и шайки. Вот таковы условия работы – не музицирование, а преодоление трудностей.
У читателя, наверное, назрел вопрос: почему джаз-бар носит имя новатора-режиссера? Разве он имел какое-то отношение к джазу? Да и джаза-то, в хорошем смысле слова, тогда толком не существовало…
По стенам развешано несколько известных фотографий мастера, где большую часть снимка занимает гордая голова с победоносным орлиным органом обоняния. Вот как хорошо звучит! Вполне в стиле режиссера-новатора, известного тем, что в его постановке пьесы Гоголя «Женитьба» на сцену выносили натуральную яичницу, предваряя появление на сцене персонажа с такой же фамилией (Яичница!). К тому же, говорят, в младые годы Мейерхольд не расставался с маузером, считая, что огнестрельное оружие является самым убедительным аргументом режиссера-революционера. А что касается джаза, дело темное, и никакой связи здесь не прослеживается. Но вернемся к нашим солистам.
Следующим пригласили молодого виброфониста из Донецка, совсем недавно приехавшего покорять столицу. В виду того, что этот инструмент никак не приживался на российских просторах, и никто им не владел, то никакой конкуренции приехавший не встретил и сразу стал единственным и незаменимым. Когда-то давно – заметим ради справедливости – на виброфоне играл безвременно погибший из-за бабы Леонид Гарин, один из мужей некогда весьма популярной певички Тамары Миансаровой («Пусть всегда будет солнце!») Он тоже в свое время представлял «глас вопиющего в пустыне». После него мелькнул некто Векштейн, умерший в молодом возрасте – карты, табак и водка сгубили способного музыканта. Позднее взошел на джазовом небосводе Чернышев, но светила его звезда недолго, - уехал преподавать за рубеж, да и осел там. Так что явление молодого покорителя столицы восприняли как долгожданный приход чуть ли не Мессии, и его стали приглашать на всевозможные работы и халтуры. Вот и мы его пригласили. Играл он прилично, но как-то невнятно, в смысле фразировки. Конечно, четырьмя палками как Гари Бертон. Хотя великий Милт Джексон, успешно обходился и двумя, ничуть не теряя в качестве.
В очередной раз пригласили солистом кларнетиста и саксофониста Компотова, принесшего с собой толстенные фолианты для каждого из участников с готовыми партиями репертуара. Музыканты охотно заиграли аранжированную музыку – все те же «стандарты». Большой любитель играть по нотам (на сленге - «по крючкам») - басист Кольчугин, который, несмотря на свой более чем сорокалетний джазовый стаж, не помнил гармоний почти ни одной темы и требовал, чтобы ему писали цифровку. Когда джазмен прикован к нотам, это всегда проблематично. К тому же ноты имеют обыкновение сваливаться с пульта, и тогда у исполнителя наступает паника: играет «по соседям» или «мимо кассы». Почему-то играть по слуху не все могут, а жаль!
В третьем «джемовом» отделении появился легендарный трубач Артем Тормозян. Оставаясь в солидном возрасте энтузиастом джаза, прослышал, что играют, и пришел. В противоположность ранее названному басисту, приверженцу нот, Тормозян напротив их ярый противник и все лабает по слуху, держа в голове множество тем и гармонических схем. Артем по отцу армянин, но московского розлива, а по матери русский. Подобная смесь дала неуравновешенную натуру, хоть и талантливую, но склонную к порочным наклонностям, в частности, к пьянству. Обычно всегда виной в пристрастии к вину русские гены. Тому много примеров и не только в джазе.
Помимо музыки Тормозян имеет склонность к литературе, пишет короткие рассказы, стихи, притчи и придумывает афоризмы. Если в музыке он ортодоксальный «бопер», почитающий Клиффорда Брауна и считающий Майлса Девиса шарлатаном, то в литературе – новатор, любящий Хармса и даже подражавший ему. Артем не сделал карьеры, не записал ни одной пластинки, не влился ни в какой коллектив, не создал свой и не удостоился званий, хотя восемнадцатилетним юношей заявил о себе, как о незаурядном явлении. Ему удалось в числе первых, советских джазменов, съездить на джазовый фестиваль в Польшу и там произвести настоящий фурор. Даже присутствовавшие на «Джаз-джембори» емерихамцы обалдели: откуда, мол, в отсталой России такие трубачи? Но в дальнейшем все пошло в раскосяк, благодаря «зеленому змию»… Работал в основном по кабакам и танцплощадкам, ведя затворнический образ жизни – звонить ему по телефону можно, лишь зная условленное количество звонков (по «коду», который знали лишь самые близкие люди). Его антипод в отечественном джазе - Альт-Герман, игравший сначала на флюгельгорне, а затем на альтгорне, и взявший себе в честь последнего инструмента выше названный титул-псевдоним. Альт-Герман традицию не уважал, утверждая, что «би-боп» с годами превратится в танцевальную музыку, подобную диксиленду. Ценил Майлса Девиса, пропуская его вперед и говоря, что «в мире есть только двое: я и он». Остальные, сами понимаете, - говно. Например, Оскар Питерсон и Стэн Гетц – «задворки джазовой сцены». Из саксофонистов любил лишь одного Джона Колтрейна. Альт-Герман, как известно, никогда не пил и не курил, а занимался «сыроедством» - не ел мяса и ничего вареного. Тормозян напротив – пил, курил, и ел все без разбора. Про своего антипода сочинил шутку: «Вон идет Лукьянов, вечно пьяный». Однако мы отвлеклись. Вернемся в бар «Мейерхольд». Как там «джемуют»?
Пришлось Тормозяну играть вместе с Компотовым, который Артему сразу не понравился. «Играет формально и малохудожественно». Компотов достаточно поздно научился импровизировать, успев закончить консерваторию по кларнету, поэтому «консерваторские уши» торчали во всех его внешне правильных соло. Играл он как-то «по-немецки», а не «по-емерихамски», кстати, изучая в и школе язык Гете и Шиллера. Самородок Артем сразу почувствовал в коллеге чуждый дух и всячески это подчеркивал своим поведением. «Почему он со мной не здоровывается?» - удивлялся недогадливый Компотов.
Вспомним и о других солистах. Приходил тенорист Горшечкин, очень хороший музыкант, играющий в традиционной манере, недооцененный, поэтому публикой – народ у нас падок на колтрейнистов («ладуха») и фриджазистов («собачятина»), на всё, что быстро, громко и визгливо (свистеть высокие ноты), а как гармонию обыгрывает и есть ли содержание в игре, это мало, кто понимает.
Последним солистом оказался некий моложавый, но лысый альт-саксофонист с Украины, постоянно обитающий в Канаде и играющий там вовсе не джаз, а всяческую лабуду на народных жалейках и сопелках (жизнь заставляет!). При этом он хорошо знает традицию и помнит множество тем. Игра прошла хорошо, к взаимному удовольствию, и закончилась обменом адресами и телефонами, но гость о себе никаких больше знаков не подал, исчезнув в своей Канаде. Вот, кажется, и все. Отыграло трио Неудачникова месяц, и их сменил ансамбль братьев Григ, разогнавший своей «пургой» последних посетителей, после чего джаз-бар приказал долго жить, как и все начинания неутомимого Эдика Эпштейна. Сейчас там ни о каком баре «Мейерхольда» и не помнят. Кратка жизнь московских джаз клубов, но не всех. Вот дело Великого Русского Народного Саксофониста (ВРНС) процветает (« Ля-бемоль клуб»), да и Лифчиков не закрыл свою «Империю перца», несмотря на малую посещаемость и непрестанно чихающую публику.

* * *

- .