Клуб "Кризис жанра".

Неудачников с супругой блуждали по арбатским дворам и переулкам в поисках джаз-клуба, где должно состояться очередное выступление. Ожидаемый концерт устроил давний знакомый, барабанщик Боря Савелин, подвизавшийся в клубе арт-менеджером, выражаясь по-современному. Боря раньше, в период застоя, сильно закладывал и вел себя из рук вон плохо. С перестройкой взялся за ум и стал деловым. Перегонял машины из-за границы и из города в город, «челночил», торговал шмотьем в Лужниках. Вскоре обрел солидность и дом на Черноморском побережье, импортную тачку и не то, чтобы шибко разбогател, но вполне теперь обеспечивал себя. Правда, иногда, утомившись от дел, «развязывал». Но не столь безобразно как при социализме. Тогда дело порой попахивало «белочкой» (белой горячкой). Пил теперь, оставаясь в рамках приличия. Не прибегал к помощи врачей для выведения себя из «штопора». Сам научился завязывать. Погулял и будя!
Май. Но не жарко. Кругом зелено – и деревья, и кусты, и трава. Такой свежеповатый май Ерема именовал «лютым» и ждал его наступления с тревогой. Особенно раздражало, что в известном романе Булгакова московский май описывался как знойный и жаркий, с плавящимся асфальтом. Герои вовсю купались в водоемах. Бездомный - в Москве-реке в самом центре, а другие в Москве-реке в Доме творчества «Перелыгино». Ерема из года в год, встречая долгожданный май, с горечью отмечал, что ничего описанного в «Мастере» в смысле погоды не наблюдается. Какие там купания? Какой плавящийся асфальт, духота и пот градом? Неужели климат так изменился? Обидно, что при краткости и капризности столичного лета, затяжной зиме и осени, отбирался и, обязанный быть теплым, последний месяц весны. Вот и сейчас без теплой куртки не обойтись. Особенно вечером. И в одном пиджачке не походишь.
Как заранее объяснено Борей, клуб «Кризис жанра» находится в одном из подвалов. Дом, якобы, располагается между Чистым и Хрущевским переулками. Но точного адреса Боря не сказал. Сам не знал. Привык к месту, не запоминая ни номера дома, ни названия улицы. Так ведь бывает, не правда ли? Яркой вывески, как пояснил друг, также не имелось, чтобы не привлекать внимания того, кого не надо. Посвященные дорогу знали, а другим не обязательно… Неудачников ранее не слышал о клубе с таким интеллектуальным и претенциозным названием. Как выяснилось, это не настоящий джаз-клуб… «Музыке толстых и одутловатых» отводился лишь один из вечеров. Остальное время изгалялись рок-команды, барды и прочий молодежно нацеленный сброд. Но то, что слушающая песняк и попсу публика заинтересовалась джазом, обнадеживало. Не понятно только, кризис какого жанра подразумевался в названии.
Ерема должен выступать квартетом. С ранее упоминавшимся гитаристом Яновым. Тем, что перед французами осрамился. Неудачников его временно простил, так как отрепетировал с ним новую программу “All songs about love”. Названия песен непременно включали слово «любовь»: “I love you”, “Lover man”, “What is the thing called love”, “The man I love”, “Love for sale” и другие – более двух десятков. На басе - незаменимый Цимбалян, на барабанах - Аскольд Париковский, всепогодный оптимист и энтузиаст джаза. Боря предупредил - рояля, пианино или каких-нибудь общественных клавиш ни в клубе, ни в кустах по соседству нет. Все играют на приносимом с собой. У Еремы своих клавиш по состоянию кошелька, а также из принципа, не имелось. Выручил безотказный Париковский. У него нашлись. Хоть и не престижной фирмы, да и без педали громкости. Но играть можно. Аскольд единственный в ансамбле имел «тачку». Поэтому доставить к месту ударную установку и клавиши не составило для него большого труда.
Боря предупредил, играть придется всего один час во втором отделении.
В первом - емирихамский гость, трубач Пономаренко, с саксофонистом Стасом Григоровичем, аккордеонистом Данилкиным, каким-то басистом и с самим Борей на барабанах. Ерема в давние времена, времена знаменитого «Молодежного кафе», играл в одном ансамбле с будущим «артблэйковцем», поэтому захватил с собой две аудиокассеты. (Надо коллеге подарить на память.) То были записи программы «Русская классика в джазовой обработке», осуществленной оркестром Антония Тролля. Об этой эпохальной работе, так и не выпущенной в свет, упоминалось раньше, кажется в главе четвертой.
Наконец, прибегнув даже к спрашиванию прохожих, чего делать Неудачников не любил, полагаясь на чутье и интуицию, Ереме удалось отыскать затерявшийся в заковыристых переулках, улочках и дворах таинственный подвальчик. Действительно, никакой вывески. Открываешь дверь, и крутая лесенка в глубину. Можно и навернуться в полумраке. Снизу доносится шум голосов и теплота набитого посетителями помещения. Лесенка заканчивается уютненьким зальчиком и охранником в дверях. Ерема с младых ногтей (во как сказанул!) не любил швейцаров, вышибал и прочих вертухаев. Они отвечали взаимностью.
- Вы куда, гражданин? – и делается преграждающая ручонка.
- Выступающий я, - начинает мелко дрожать пришедший.
- Пригласительный есть?
- Какой ещё пригласительный?
- Это к нам, - спасает положение вовремя возникший Боря. – Пропустите их!
- А где туалет? – мстительно спрашивает гость.
- Вот, - указывает на боковую дверь униженный секьюрити.
Тесный сортир похож на тюремный бокс штрафного изолятора. Даже одному сложно повернуться. В таком месте при всем желании политического убежища, как в известном анекдоте про чукчу, не попросишь! Неудачников по давней «фронтовой» (шутка!) привычке любил первым делом в новом помещении отыскать отхожее место и нанести туда визит вежливости, чтобы с опорожненным мочевым пузырем, без терзаний грешного тела, всласть и целиком отдаться высокому искусству. Вот и сейчас – с трудом втиснулся. Запор оказался сломанным. Пришлось сдерживать массой своего тела натиск желающих облегчиться. Это мешало процессу, действуя на нервы и тормозя отправление нужды. Но все-таки «процесс пошел», и благополучно завершился, несмотря на досадные помехи. Облегченный и от того счастливый Ерема радостно вошел в зал. Гостеприимный Борис усадил гостей, вернее втиснул, за относительно свободный стол. Теснота и духота. Зальчик битком и все курят. Особенно девицы. Выпускают из ноздрей, ушей и рта под низкий потолок грозовые облака сигаретного дыма. Контингент молодежно-джинсовый. Дружно жуют орешки, пьют коктейли и соки. Поколение «пепси» в лучшем виде! Невдалеке барная стойка. И там толпятся со стаканами в руках. Никакой существенной еды и крепких напитков не предусмотрено. Оно и правильно. Тут не ресторан, а скорее культурно-тусовочный центр. Нечего ужираться и упиваться.
Сравнивая современные кафешки с подобными заведениями минувшей эпохи, Ерема с удивлением отмечал поразительную культурность поведения сегодняшней публики. Никаких пьяных сцен и традиционного мордобоя. Что случилось с народом? Неужели так остепенился? Больше не видно обязательных представителей класса-гегемона, работяг со свиными рылами. Куда-то они подевались и больше не отравляют культурную атмосферу молодежных сообществ. Вот и ответ: подевались, и стало тихо! Подобный факт отраден.
Неудачников давно не виделся с Пономаренко. Вместе с рукопожатием вручил ему принесенные кассеты. Тот в ответ подарил свой последний компакт-диск. Поговорили о том, о сем и первый ансамбль начал играть. Зазвучали известные композиции из репертуара «Посланников джаза» Арта Блэйкмана. Пономаренко усердствовал за всю масть, демонстрируя россиянам емерихамскую джазовую выучку. Виртуозничал и свистел наверху, словно на глазах воскресал безвременно убиенный Ли Моргов. Зал рукоплескал, зная, что каждое соло в джазе требует вознаграждения овациями, а то и свистом. Играли хорошо: блистал тенорист Стас, блистал аккордеонист Данило…
После них заступил Ерема со своими молодцами и «Всеми песнями о любви». Тоже выступили неплохо. Концерт закончился достаточно рано – так заведено в «Кризисе жанра», чтобы не злить жильцов дома - и музыканты решили поехать на Беговую в клуб Эдика Опельмана. Там решено продолжить общение более тесно, в форме «джема». Те, кто на своих двоих, ловили «тачку». Коллектив Еремы уместился, правда, в слегка уплотненном виде, в жгуче-рыжих безразмерных «Жигулях» Париковского…
До закрытия клуба Опельмана оставалось полчаса, и прибывшие решительно устремились на цену. Там дежурил с оголенной как шпага трубой в руках любитель поджемовать бывшая звезда отечественного джаза Антон Тормозян. Он нервно ходил по сцене и постукивал клапанами, желая посоревноваться с тайно ненавидимым гостем из-за границы.
Ерема, зная, что промедление чревато (молодые гаденыши-колтрейнисты на сцену полезут) стремительно захватил место у рояля и заиграл любимую Тормозяном балладную тему в ля-бемоле (“Like some one in love”). Антон тут же подхватил. Присоединились и остальные. Не успела композиция закончиться, как Неудачников заиграл следующий известный «стандарт». Ерема всегда применял на «джемах» этот метод «нон-стоп», дабы не дать врагам опомниться и полезть на сцену с просьбой «дайте поиграть». Сыграли еще несколько тем и «джем» благополучно завершился. Гаденыши скрежетали зубами, оставшись с носом. Старики торжествовали, хоть и маленькую, но победу.
На следующий день Ерема послушал подаренный Пономаренко диск. Из десятка - все композиции авторские, за исключением одного «стандарта». Играл квинтет: труба, саксофон и ритм-секция. Неудачников и ранее знал, что у Пономаренко за океаном неожиданно прорезался композиторский дар как запоздалый зуб мудрости. Но не думал, что до такой вопиюще-болезненной степени, чтобы играть почти сплошь свое. Музыка «мэйнстримовская» - трубач всегда отличался консерватизмом – представляла собой в художественном отношении смесь Дунаевского с Бени Голсоном. Как говорится, «французское с нижегородским» или «божий дар с яичницей». Она не потрясла, подтвердив тезис, что сейчас каждый человек человеку – композитор. И не сочиняет только ленивый. Играл ансамбль хорошо – все-таки емерихамцы – но несколько полистилистично. Трубач традиционен, а саксофонист с пианистом «современщики». Ерема помнил, что Пономаренко в свою бытность москвичом страшно не любил новаторов и высмеивал их, считая «шаровиками» (мошенниками, не знающими традицию). Особенно ненавидел «передового» трубача Гермогена Лукина с его «сыроедскими» композициями. Теперь, как видно, терпел вокруг себя «передовых». Жизнь, наверное, заставила. И вот почему. В России помаленьку играть научились, частично избавившись от самобытности и поисков собственного пути, к чему призывала Родная Партия. В Емерике напротив – разучились: старые мастера стали вымирать, а молодежь ударилась в евангард, устав от традиции.
В общем, диск Ерему не потряс. Интересно, какое впечатление на Пономаренко, произведут подаренные кассеты? Ведь в них как бы указывалось направление, новый путь. Благородней обрабатывать классику, чем крапать отсебятину несопоставимую с образцами джазовых стандартов. Чего стоят темы лишь гениального Бени Голсона! А русскому, живущему в Емерике, сам Бог, как говорится, велел играть русскую музыку!
Спустя некоторое время Неудачников вновь встретился на одном из концертов с Пономаренко. Ерема спросил с нетерпением:
- Ну, слушал?
- Что?
- Мои кассеты?
- Какие кассеты?
Дальше расспрашивать глупо. Оставалось предположить, что сноб-трубач сразу выбросил подарок в ближайшую урну или забыл где-то, не считая нужным терять время на прослушивания всякой ерунды. А Ерема размечтался: укажу ему правильный путь! Может его это подвигнет? Плевок в душу оказался неожиданным и ёмким. Придя домой, Ерема в качестве ответной меры выбросил диск Пономаренко в мусоропровод.