Джаз в Болгарском Культурном Центре.

Был то ли ноябрь, то ли март. Одним словом – слякоть. Между гостиницей «Антисоветская» и «Вторым Часовым Заводом» находилось то место, где должен выступать Неудачников со своим трио. Помещение называлось, да и сейчас именуется, «Болгарский культурный центр» (БКЦ). Там временно нашел пристанище, - бросил якорь, - вечно дрейфующий (отовсюду почему-то гонят) джаз-клуб Эдика Опельмана. За высоким кирпичным забором, в глубине двора-сада темнеет большой трехэтажный особняк девятнадцатого века, похожий на средневековый рыцарский замок века десятого-одиннадцатого. Двор просторен, но мрачен – освещения никакого, да и окна темны, будто замок необитаем. Не повернуть ли оглобли? Может адрес не тот? Но стоящие во дворе иномарки указывают, что кто-то сюда приехал, да и времена отнюдь не рыцарские: конского ржания, звона мечей и доспехов не слышно. Рыцари, где вы? Ау! Отзовитесь… Неудачников постоял в ожидании признаков жизнедеятельности – может, кто выйдет или войдет? Но ни души. Тихо и скорбно как на кладбище, на обитель джаза место сие никак не тянет. А за спиной Ленинградский проспект бурлит неугомонными и шумными автомобильными потоками. По обледенелому тротуару спешат и поскальзываются уставшие после трудового дня москвичи. Но почему никто не заворачивает во двор? Или джаз не так мил российскому сердцу? Не верится нам в это, как и Константину Сергеевичу Сандуновскому, автору знаменитой системы об умении артиста притворяться в предложенных сценических обстоятельствах. Ему, хоть и по другому поводу, но тоже не верилось… От ворот к зданию ведет асфальтированная дорога, упирающаяся в парадный подъезд, украшенный колоннами. Массивная, в два человеческих роста резная дубовая дверь с витой бронзовой ручкой указывает на солидное прошлое таинственного здания. Потянешь – сразу не поддается, пружина тугая и надо прилагать немалое усилие. Но вот поддалась. За дверью маленький предбанник и несколько мраморных ступенек вверх к следующей, менее массивной двери. У нее и пружина не так туга. Открываем. Сияющий вестибюль. Кругом мрамор, под потолком нарядные люстры, пол сверкает начищенным старинным паркетом, на стенах канделябры и картины, выполненные в современной манере, у стен на полу – огромные вазы и модернистские конструкции из проволоки. Вот как бывает, обманчив фасад: снаружи традиция, внутри евангард. Направо гардероб и сортир обобщенно-общечеловеческого типа («М» и «Ж» вместе, что всегда смущает прекрасную половину – стесняются заходить и, страдая, терпят весь вечер). Неумолимый гардеробщик как горный орел высматривает жертву, приглашая на «казнь раздевания» и заглядывая глубоко в душу взглядом опытного гипнотизера-психолога. Позолоти, мол, ручку, Светик, не стыдись! Ерема с младых лет недолюбливал работников гардеробного ведомства. И не только за их въедливость по части поголовного принуждения к раздеванию, но и за тайную, как правило, принадлежность к Кооперативу Государственной Безопасности (КГБ). По давней совковой традиции – там, где джаз, там и гэбэшники присматривают, как бы чего не вышло. И неважно, что теперь музыка толстых и одутловатых стала национальной гордостью новоиспеченной Империи Джаза. Атавизмы, как известно, искореняются с трудом… Прогуливается, жаждущая джаза публика, среди которой много молодежи, что отрадно. И кто бы мог подумать - столь мрачное снаружи здании наполнено таким светлым содержанием.
Зал для выступлений расположен на первом этаже. Его двери нараспашку, и часть публики расселась по местам вокруг столиков, уставленных взятыми в буфете, что рядом с залом, закусками и напитками. Продаются и крепкие, такие как коньяк. Водки, увы, в столь приличном месте в продаже не бывает. Если хочешь, приноси с собой и разливай втихаря. Этот факт важен для нашего повествования, так из-за нее, проклятой, и произойдет то, что произошло. Но не пугайся, читатель, ничего страшного. Скорей – забавное в каком-то смысле, но это, смотря для кого…
По традиции звучит музыка и на экране над сценой мелькают кадры джазового фильма. Собственно, сцены нет. Поодаль от зрительских мест стоит обшарпанный трофейный рояль «Бехштейн» с западающими клавишами и недержащими строй струнами; ударная установка, микрофоны на стойках, звуковые колонки неизвестной фирмы (самопальные). Эдик суетится, встречая и рассаживая гостей. Вход в клуб платный. У входа, недалеко от гардеробщика, расположилась за журнальным столиком постоянный кассир клуба Тамара, продающая входные билеты. Хоть цена и щадящая, а для студентов и того меньше (значительная скидка), но большинство гостей - приятели, друзья и знакомые Опельмана разных степеней близости. Наконец фильм закончился, а зал наполнился и можно начинать концерт. На «сцену» из «закулисья» ведут большие, как и все в этом богатом особняке, двустворчатые высокие двери. «Закулисье» представляет собой просторную комнату с камином, огромными окнами во всю стену, гобеленами, люстрами, вазами и коврами на паркетном полу. Посередине большой дубовый стол. Вокруг, в креслах восседают Неудачников и его партнеры – басист Соля Тоболев и барабанщик Зиновий Арыков. Соля, пятидесятилетний мальчик (женат не был) с огромным животом, обычно сопровождаемый на всех концертах бдительной мамой, чтобы не пил. На сей раз радуется отсутствию «хвоста» (заболела, наконец!) и жаждет немедленно приступить к возлиянию. Принесенная с собой поллитровка сверкает в его шаловливых ручонках. На столе бумажные стаканчики, добытые в буфете, и початая шоколадка, купленная там же. Ввиду того, что Неудачников не пьет в течение последних двадцати лет, Соля ему и не предлагает. Барабанщик охотно соглашается.
- Вы готовы? – врывается всегда нервно-возбужденный Опельман. – Можно начинать?
- Сейчас. Только вот по маленькой засадим, - разливает в быстро намокающие стаканчики Соля.
- Может, не надо перед началом? – нервничает Эдик.
- Не боись! Мы по чуть-чуть, - опрокидывает емкость и крякает свободный от маминой опеки сынишка-шалунишка. Барабанщик следует его примеру. Неудачников не вмешивается в творящееся «грехопадение», давно познав на собственном опыте всю бесполезность запретов и призывов не пить.
- Я иду объявлять, - приоткрывает дверь в зал Опельман и направляется к микрофону. – Выступает…

Отыграли первое отделение вполне благопристойно. Зеленый змий, как известно, в малых дозах способствует успешности процесса. Но коварен в превышении дозировки.
Оказавшись в закулисье Соля немедленно наполняет стаканчики. В другую дверь, ведущую в буфет, заходят поклонники и тоже не с пустыми руками – приносится пиво, бутерброды, достается и очередная тайная поллитровка. Большой стол заставляется закусками и бутылками, кресла придвигаются, начинаются шумные разговоры и смех. Соля просит угостить сигаретой. Курит (дымит) только по киру – в остальное время к табаку не притрагивается. Есть же в человеке и что-то хорошее…Пришедшему призвать к продолжению концерта Опельману тоже наливают. Он всегда не прочь поддержать компанию, хотя меру знает и никогда не напивается как некоторые.
Второе отделение. Окрепший зеленый змий негативно проявляет себя – у Соли с пульта падают ноты и он начинает играть «по соседям». Неудачников недовольно морщится. Но это только начало. Дальше, больше. Соля громко переговаривается с барабанщиком, балагурит и хохмит, отчего качество ритма отнюдь не улучшается. Забывает гармоническую схему в момент своего соло. Приятная игра слов: соло Соли. Коварный змий продолжает настойчиво делать свое зеленое дело. Контрабас несколько раз чуть ли не выскальзывает из рук исполнителя. Неудачников нервничает – вот как иметь дело с пьяницами! Концерт близится к завершению, осталось сыграть пару пьес. Басист на последнем издыхании. А барабанщик ничего, крепкий пацан! Правда долю пару раз менял и вылетал из квадрата. Он моложе и еще не столь преуспел в пьянстве – пока не запойный в отличие от басиста.
Наконец последние аккорды, буря аплодисментов, поклоны, уход за кулисы, снова выход и исполнение на бис. На этом – все! Можно продолжать пиршество. С поздравлениями заходят все новые и новые люди. Многие оседают за гостеприимным столом. Кто-то достает и новые емкости из-под полы. Намокшие бумажные стаканчики периодически заменяются свежими, благо буфет рядом. Приносится закуска, запивка. Пир горой!
Публика, то есть зрители, разошлась. Закрылся буфет. Гардеробщик возмущается, почему еще не все взяли свои польта. Гасится свет в фойе. Время убыстряет бег – полночь позади. Опельман нервничает и советует закругляться.
- Сейчас, Эдик, не с-сы! – язык у Соли заплетается. – Давай с нами на посошок.
Трезвый Неудачников в гневе уходит, мысленно клянясь, больше не иметь дело с пьяницами.
И чем все закончилось? А вот чем: когда последние собутыльники попрощались, и басист с барабанщиком, оставшись в дуэте, стали зачехлять свои инструменты, Соля вдруг вспомнил, что за весь вечер ни разу не посетил туалет. Бедный мочевой пузырь вдруг вопиюще напомнил о своем наличии в теле, грозя лопнуть от выпитого. Настолько приспичило, что до сортира не добежать. И наш герой, дабы не сделать в штаны, как говорится, «не отходя от кассы», облегчился прямо на ковер. Какой «приятный» сюрприз для утренней уборщицы… Хорошо еще, что не сделал по-большому! Надо ли сообщать читателю, что джаз-клуб после этого случая снова оказался без помещения. Вот вам и средневековый замок! Хочется надеяться, что далекие от джаза древние рыцари таких безобразий себе не позволяли. Хотя иди, проверь! Да и в старинных манускриптах рыться не хочется, в поисках ответа…