Клуб "Бедные люди" (был в Замоскворечье).

ГЛ. 20 «Бедные люди». О тятрах. Две оперы и « два сапога – пара». Визит в «Салон».

Как только выйдете из метро «Тредиаковская» в сторону картонной галереи и окажетесь на улице Большая Пердынка, то идите решительно по правой стороне в направлении речки Кляузы. На левую сторону всю в рекламных щитах, застроенную шикарными офисами в стиле «хай-тэк», не заглядывайтесь. Лучше приглядитесь к стороне левой, набитой жалкими лезущими друг на друга полуразвалившимися лачугами, да подайте, коль не жалко, милостыню бесконечным скоплениям нищих и бомжей, сидящих возле покосившихся хибарок. Вот такие они контрасты развитого капитализма, господа!
Пройдя два пересекающих Пердынку переулка, заверните в третий без названия (вывеску кто-то спер намедни) и увидите прямо перед собой надпись мелом на стене «Бедные люди», а рядом зачеркнуто «Бомбоубежище». Не пугайтесь. Здесь недавно фильм о войне снимали. Под белой надписью покосившаяся деревянная дверь как в домах на снос. Это и есть джаз-клуб. Но клуб для любителей с низкими доходами. «Как будто есть любители музыки пожилых с доходами высокими», - возразит сведущий читатель и будет прав. Пожалуй, лишь только министр гламурного джаза Жутьман и руководимый им оркестр получают хорошо. Остальные зарабатывают значительно ниже среднего, поэтому и бегают с халтуры на халтуру вместо того, чтобы записывать шедевральные альбомы для потомства и на века.

- Почему у вас, господин-товарищ автор одни и те же персонажи по ходу повествования меняют имена. Например, Брутман стал Жутьманом. Почему?
- Потому что, во-первых, за ними не уследишь, ведь их так много; во-вторых, так даже веселее, а в-третьих, – какое это имеет значение, если и так понятно, о ком идет речь?

Ереме Неудачникову с квартетом пришлось как-то выступать в этом непрезентабельном месте. Ну и что плохого? Выступают же в тюрьмах, колониях строго и общего режима, в дурдомах, домах отдыха, госпиталях, в нарко и венерических диспансерах, детсадах, лечебно-трудовых профилакториях (знаменитые ЛТП), возрожденных при Шпицрутине, и даже в лепрозориях? Ведь всяк заключенный, умалишенный, алкоголик или обычный больной, очумев от попсы, возлюбит джаз и потом нуждается как наркоман в дозе. Вот мы им эту «дозу» и вводим, по мере собственного таланта.
Организаторы концерта посоветовали артистам, запастись мелкими деньгами, желательно монетами, чтобы по пути следования подавать нищим. Артисты исполнили пожелание. Набив карманы пиастрами, гинеями и дублонами с изображениями Ленина, пошли пешком от метро, благо ни цунами, не торнадо Гидрометеоцентр не обещал. Раздав всё и опустошив карманы, артисты вошли в клуб. Крутая лесенка с несколько выбитыми зубами-ступенями вела в подвал. Пахнуло сыростью и мышиными экскрементами. У входа дежурил «секьюрити», пожилой пенсионер союзного значения на деревянной ноге, с огромным горбоносым попугаем на плече, с кинжалом за красным поясом и черной повязкой на глазу. На голове бандана, как принято у молодежи и пиратов Карибского моря. Настоящий капитан Флинт из «Острова сокровищ». Почему же клуб не носит имя знаменитого романа Стивенсона? Попугай, зыркнув пронизывающим, как рентгеновский луч, взглядом, спросил грозно: «Что будем играть?» Ерема от неожиданности вздрогнул, но, взяв себя в руки-ноги, ответил спокойно: «Сюиту из оперы Пизе «Бармен».
- Это очень ка-ра-шо, даже очень ка-ра-шо, - голосом артиста Эраста Гарина прохрипела птица и приглашающе помахала крыльями.
- Проходьте, господа хорошие, - широким жестом указал на свободные места флибустьер. Небольшое подземелье с каменными сводами и с неоштукатуренными стенами производило гнетущее впечатление. На деревянных грубо сколоченных табуретах, на лавках и каменных плитах пола восседали и возлежали люди в лохмотьях. На многих позвякивали цепи, но не золотые как у новых русских, а из более дешевого металла.
- Куда мы попали? – шепнул Неудачникову коллега саксофонист, расчехлявший дрожащими руками свой инструмент. – Это каторжники!
Ерема тронул клавиши стоявшей у стены желтой пианинки и заколдобился.
- Сейчас мигом настроим, - кинулся к инструменту, звеня кандалами, кто-то из проницательных зрителей. – Не бойтесь! Я в прошлом настройщик.
Ерема все же в страхе отшатнулся, а каторжник лихо стал подкручивать колки мелькнувшим в его руках гаечным ключом. Пока Ерема шелестел нотами, мастер выправил положение.
- Пожалте бриться, товарищ пианист! Строй как в Очень Большом Зале Консерватории. Лично Рихтеру настраивал, пока не спился!
Барабанщик терпеливо собирал ударную установку, привинчивал к стойкам тарелки и с тревогой посматривал по сторонам – не сперли бы какую-нибудь деталь. Контрабасист Соля требовал Ерему нажать «соль», чтобы настроить бандуру.
Наконец коллектив изготовился к концерту и ведущий Эдик Опельман заверещал в микрофон что-то приветственное и объявил программу. Музыканты заиграли первый номер. По окончании – гром аплодисментов и одобрительное звяканье цепей. Ничего удивительного. Кто ж не любит музыку Пизе? Не успели начать вторую пьесу, как из потайной двери в стене, закамуфлированной под нарисованный камин как в сказке «Буратино» вылез измазанный воображаемой сажей Викентий Лифчиков, любивший как некогда артисты Очень Малого тятра во главе с самим великим Сандуновским, создателем знаменитой системы актерского притворства, посещать злачные места дабы проникнуться реальной атмосферой готовящейся к постановке пьесы Максима Сладкого «На дне открытых дверей». Викентий тут же подошел к Ереме и на правах старого друга (знакомы чуть ли ни сорок лет) оторвал его правую руку, начавшую играть вступление, от клавиатуры для принудительного рукопожатия. Дружба превыше всего! Вступление можно сыграть снова, не заржавеет. Ерема, ответив на приветствие, заиграл вновь.
Но не будем утомлять дорого читателя перечислением и описанием всех номеров концерта. Программу «бедные люди» приняли на ура. По окончании стоял такой кандальный звон, что разбуженный звонарь ближайшей церкви, что в Толмачах, тоже стал трезвонить, испугавшись, что спьяну проспал заутреню. И Викентию концерт понравился. Слегка выпив, он предложил Ереме заграничную гастроль, отчего все музыканты сильно возбудились (это розовая мечта каждого в те болезненно безджазовые годы). А нервный Соля – цербер-мама («цербернар») не присутствовала по болезни – единолично окучил здоровенную бутылку рома и стал брататься с флибустьером у входа. Сорвал повязку - глаз оказался зряч, сорвал бандану – череп оказался лыс. Затем стал щипать за хвост говорящего попугая, отчего тот страшно заматерился и клюнул Солю в лобешник как Золотой Петушок царя Додона в одноименной опере Николая Андреича. Пират схватился за кинжал, но быстро остыл – что с артиста возьмешь? Тем более, что Соля купил еще зелья и выпил на брудершафт с флибустьером. Попугаю тоже дали клюнуть глоток.
По окончании концерт долго сидели за грубым дощатым столом с вырезанными на нем крепкими словечками. Обсуждали детали заграничного вояжа. Предполагалось начать с родины принца Гамлета, где прописался Лифчиков, признанный «диссидентом», после недолгой отсидки в советской тюрьме за фарц видеопорнухой в первые годы перестройки. Надо ли пояснять, что спустя неделю «датчанин» о своем лестном предложении забыл?
Шли к метро веселой гурьбой. На сей раз по правой, цивилизованной стороне Пердынки. По пути Ерема встретил своего бывшего ученика, тоже пианиста и тоже возвращавшегося, но с собственного концерта. Неудачников рассказал об успешном выступлении.
- А какую программу будете готовить следующей? – полюбопытствовал ученик.
- Сюиту на темы из оперы Бородина «Князь Игорь?» - похвастался учитель.
- Значит, и «Танец с саблями» будет?

* * *